Книга под знаком незаконнорожденных

Владимир Набоков, Под знаком незаконнорожденных – читать онлайн полностью – ЛитРес

книга под знаком незаконнорожденных

Владимир Набоков. Под знаком незаконнорожденных . Литературных критиков, превозносивших книги своих приверженцев или. «Под знаком незаконнорождённых» (англ. Bend Sinister) — второй английский роман В. В. Главный герой книги — философ с мировой известностью Адам Круг — был одноклассником Падука и в детстве издевался над ним. Читать онлайн книгу «Под знаком незаконнорожденных» полностью, автор Владимир Набоков ISBN: , в электронной библиотеке.

Тайная война - The secret war

Я был глубоко погружен в иные труды, но тем не менее расслышал, как она глухо шлепнулась. Выбор этого названия был попыткой создать представление о силуэте, изломанном отражением, об искажении в зеркале бытия, о сбившейся с пути жизни, о зловеще левеющем мире. Мало есть на свете занятий более скучных, чем обсуждение общих идей, привносимых в роман автором или читателем.

Я не дидактик и не аллегорист. Подобным же образом влияние моей эпохи на эту мою книгу столь же пренебрежимо мало, сколь и влияние моих книг или по крайней мере этой моей книги на мою эпоху.

Нет сомнения, в стекле различимы кое-какие отражения, непосредственно созданные идиотическими и жалкими режимами, которые всем нам известны и которые лезли мне под ноги во всю мою жизнь: Нет также сомнений и в том, что без этих мерзостных моделей я не смог бы нашпиговать эту фантазию кусками ленинских речей, ломтями советской конституции и комками нацистской лжерасторопности. Хотя система удержания человека в заложниках так же стара, как самая старая из войн, в ней возникает свежая нота, когда тираническое государство ведет войну со своими подданными и может держать в заложниках любого из собственных граждан без ограничений со стороны закона.

Падук, ничтожный диктатор и прежний одноклассник Круга постоянно мучимый мальчишками и постоянно ласкаемый школьным сторожем ; агент правительства д-р Александер; невыразимый Густав; ледяной Кристалсен и невезучий Колокололитейщиков; три сестры Бахофен; фарсовый полицейский Мак; жестокие и придурковатые солдаты — все они суть лишь нелепые миражи, иллюзии, гнетущие Круга, пока он недолго находится под чарами бытия, и безвредно расточающиеся, когда я снимаю заклятье.

Другие две темы сопутствуют главной: Выношу ли я какое-либо суждение, произношу ли какой-нибудь приговор, удовлетворяю ли я чем-нибудь моральному чувству? В этом обезумевшем зеркале террора и искусства псевдоцитата, сооруженная из темных шекспирианизмов третья главакаким-то образом порождает, несмотря на отсутствие у нее буквального смысла, размытый, уменьшенный образ акробатического представления, так славно венчающего бравурный финал следующей главы.

Круга преследует одно место из этой чувственной эклоги, где фавн порицает нимфу, вырвавшуюся из его объятий: Смерть — это тоже безжалостное разъятие; тяжкая чувственность вдовца ищет разрешения в Мариэтте, но едва успевает он алчно стиснуть ляжки случайной нимфы, которой готов насладиться, как оглушительный стук в дверь прерывает пульсирующий ритм навсегда.

книга под знаком незаконнорожденных

Могут спросить, достойно ли автора изобретать и рассовывать по книге эти тонкие вешки, самая природа которых требует, чтобы они не были слишком видны.

Большинство вообще с удовольствием ничего не заметит; доброжелатели приедут на мой пикничок с собственными символами, в собственных домах на колесах и с собственными карманными радиоприемниками; иронисты укажут на роковую тщету моих пояснений в этом предисловии и посоветуют впредь использовать сноски определенного сорта умам сноски кажутся страшно смешными.

Под знаком незаконнорожденных

В конечный зачет, однако, идет только личное удовлетворение автора. Я редко перечитываю мои книги, да и то лишь с утилитарными целями проверки перевода или нового издания; но, когда я вновь прохожу через них, наибольшую радость мне доставляет попутное щебетание той или этой скрытой темы.

Этот самозванец не венский шарлатан на все мои книги следовало бы поставить штампик: В последней главе книги это божество испытывает укол состраданья к своему творению и спешит вмешаться. Круг во внезапной лунной вспышке помешательства осознает, что он в надежных руках: И пока светлая душа Ольги, уже обретшая свой символ в одной из прежних глав в девятойбьется в мокром мраке о яркое окно моей комнаты, утешенный Круг возвращается в лоно его создателя.

книга под знаком незаконнорожденных

Владимир Набоков Монтрё 1 Продолговатая лужа вставлена в грубый асфальт; как фантастический след ноги, до краев наполненный ртутью; как оставленная лопатой лунка, сквозь которую видно небо внизу. Окруженная, я замечаю, распяленными щупальцами черной влаги, к которой прилипло несколько бурых хмурых умерших листьев. Затонувших, стоит сказать, еще до того, как лужа ссохлась до ее настоящих размеров. Она лежит в тени, но вмещает образчик далекого света с деревьями и четою домов. Да, она отражает кусок бледно-синего неба — мягкая младенческая синева — молочный привкус во рту: Она отражает и грубый сумбур голых ветвей, и коричневую вену потолще, обрезанную ее кромкой, и яркую поперечную кремовую полоску.

Вы кое-что обронили, вот, это ваше, кремовый дом вдалеке, в сиянии солнца. Когда ноябрьский ветер в который раз пронимает льдистая дрожь, зачаточный водоворот собирает блеск лужи в складки. Два листа, два трискалиона, как два дрожащих трехногих купальщика, разбегаются, чтоб окунуться, рвение заносит их в середину лужи, и там, внезапно замедлив, они плывут, став совершенно плоскими.

Вид из окна больницы.

Читать "Под знаком незаконнорожденных" - Набоков Владимир Владимирович - Страница 1 - ЛитМир

Их неподвижность спорит с припадочной зыбью вставного отражения, ибо видимая эмоция дерева — в массе его листвы, а листьев осталось, может быть, тридцать семь, не больше, с одного его бока. Они немного мерцают, легкий приглушенный тон, солнце доводит их до того же иконного лоска, что и спутанные триллионы ветвей. Бледные облачные клочья пересекают обморочную небесную синеву.

Операция была неудачной, моя жена умрет. За низкой изгородью, под солнцем, в яркой окоченелости, сланцевый фасад дома обрамляют два боковых кремовых пилястра и широкий пустынный бездумный карниз: Их тринадцать; белая решетка, зеленые ставни. Все очень четко, но день протянет недолго. Что-то мелькает в черноте одного из окон: Другой дом справа, за выступающим гаражом уже целиком в позолоте. Многорукие тополя отбрасывают на него алембики восходящих полосатых теней, заполняя пустоты между своими полированными черными распяленными и кривыми руками.

Мне, верно, никогда не забыть унылой зелени узкой лужайки перед первым домом к которому боком стоит пятнистый. Лужайки одновременно растрепанной и лысоватой, с пробором асфальта посередине, усыпанной тусклыми бурыми листьями. Последнее зарево тлеет в окне, к которому еще тянется лестница дня.

Но все кончено, и если в доме зажгут свет, он умертвит то, что осталось от дня снаружи. Нет, стекло лужи становится ярко-лиловым. Свет зажгли в том доме, где я, и вид в окне умер. Движение пульсация, свечение этих черт мятые складки причинялось ее речами, и он осознал, что это движение длится уже несколько времени.

книга под знаком незаконнорожденных

Возможно, на всем пути вниз по больничным лестницам. Блеклыми голубыми глазами и морщинистым долгим надгубьем она была схожа с кем-то, кого он знал много лет, но припомнить не мог — забавно.

Боковыми ходами равнодушного узнавания пришел он к тому, чтобы определить ее в старшие сестры. Продолженье ее речей вошло в его существо, словно игла попала в дорожку. В дорожку на диске его сознания. Его сознания, которое закрутилось, едва он стал в проеме дверей и глянул вниз на ее запрокинутое лицо.

Движение этих черт теперь озвучилось. В городе темно, на улицах опасно. Право, вам лучше бы здесь провести ночь… В больничной кровати — gospitalisha kruvka — снова этот болотный акцент, и он ощутил себя тяжелой вороной — kruv, помавающей крыльями на фоне заката. Или хоть подождите доктора Круга, он на машине. У него были толстые дайте подуматьнеловкие вот! Когда он что-нибудь разворачивал, щеки его засасывались снутри и еле слышно причмокивали.

Он был огромный мужчина, усталый, сутулый. Как видите, добрая женщина думала, что пули по-прежнему flukhtung в ночи — метеоритными осколками давно прекращенной пальбы. Завтра зайдет мой друг, чтобы все подготовить. Он похлопал ее по локтю и отправился в путь. С наслаждением, присущим этому акту, он уступил теплому и нежному нажиму слез. Облегчение было недолгим, ибо, едва он позволил им литься, они полились обильно и немилосердно, мешая дышать и видеть. В судорогах тумана он брел к набережной по мощеной улочке Омибога.

Попытался откашляться, но это вызвало лишь новую конвульсию плача.

Под знаком незаконнорожденных - Набоков Владимир

Он сожалел уже, что уступил искушению, потому что не мог взять уступку назад, и трепещущий человек в нем пропитался слезами. Как и всегда, он отделял трепещущего от наблюдающего: То был последний оплот ненавистного ему дуализма. Чужак, спокойно следящий с абстрактного брега за течением местных печалей. Фигура привычная — пусть анонимная и отчужденная. Он видел меня плачущим, когда мне было десять, и отводил к зеркалу в заброшенной комнате с пустой попугайной клеткой в углучтобы я мог изучить мое размываемое лицо.

Он слушал, поднявши брови, как я говорил слова, которые говорить не имел никакого права. В каждой маске из тех, что я примерял, имелись прорези для его глаз. Даже в тот самый миг, когда меня сотрясали конвульсии, ценимые мужчиной превыше. И Круг полез за платком, тусклой белой бирюлькой в глубине его личной ночи. В иные ночи мост был строкой огней с определенным ритмом, с метрическим блеском, и каждую его стопу подхватывали и продлевали отражения в черной змеистой воде.

В эту ночь что-то расплывчато тлело лишь там, где гранитный Нептун маячил на своей квадратной скале, каковая скала прорастала парапетом, каковой парапет терялся в тумане. Едва только Круг, степенно ступая, приблизился, как двое солдат-эквилистов преградили ему дорогу.